Наверх

Жизнь интересная и жизнь счастливая: похоже, что для многих из нас это синонимы

Жизнь интересная и жизнь счастливая:  похоже, что  для  многих из нас это синонимы

Евгений Гомберг, известный рижский предприниматель с уникальным хобби — создавать и дарить городу памятники, рассуждает про творчество, счастье и перипетии судьбы.

Евгений пришел на интервью в одно из рижских кафе в сопровождении величественного светло-рыжего чау-чау, столь вальяжного, что сразу было не понять, кто кого привел. И с усмешкой представился: "Гомберг, инженер-электрик по АСУ (так некогда назывались автоматические системы управления, прообразы компьютеров), убежденный рижанин!" Заказал зеленый чай. Чау-чау уселся рядом, внимательно наблюдая за каждым движением хозяина.

ГЗ: — Что такое, с вашей точки зрения, счастье и были ли вы счастливы?

Евгений:Счастье — это когда есть возможность делать то, что хочется. В моей жизни было два разных периода самореализации. Первый — с 1990 по 2000 год, когда я занимался переработкой и экспортом нефтепродуктов. Тогда жилось шустро и весело: строились компании, находились единомышленники, все удавалось, не было страха перед неизвестным, а только абсолютная вера в свои силы. Потом эпоха "первоначального накопления" прошла. Я посторонился, и "на передовую" вышли мои сотрудники и коллеги.

С двухтысячных годов началась новая эпоха и новая самореализация: я занялся восстановлением домов и делал памятники. Ни то, ни другое не являлось для меня источником дохода. Было фантастически интересно из ничего создавать что-то. Когда торгуешь, имеешь дело с абстракцией: смотришь в правый нижний уголок баланса, bottom line, видишь цифры, понимаешь: приросло. Ну и?.. Когда что-то материальное создал — оно есть, оно вот здесь стоит, красивое, можно его пальцем потрогать. И все видят и трогают. И любуются.

ГЗ: — Что вам больше нравилось — торговать или реконструировать дома и создавать памятники?

Евгений: — И то, и другое — творчество, только разное. В девяностые мы не просто торговали, мы творили! Все десять лет зарабатывали на том, чего до нас никто не делал. Ощущение новизны и возможностей просто захватывало! Находишь новую нишу, осваиваешь, а через полгода тебя догоняют другие, делают то же самое, и надо бежать дальше. У меня никогда не получался аналитический бизнес, в котором бизнесмен проанализировал рынок, выяснил, чего не хватает, заметил: "Морских деликатесов у народа нет!" — и привез мороженые креветки. Наш бизнес был скорее синтетический: тыкаешь, тыкаешь, что-то получается, складывается в цепочку. Потом начинаешь анализировать: "А что это я такое сотворил?" — и соображаешь, как созданное использовать.

Ведь художник не рисует одной карандашной линией, он набрасывает штрихи и из них потом выбирает верные линии, которые сложатся в картинку.

ГЗ: — А в чем заключался ваш бизнес?

Евгений:Институт электроники, где я работал программистом, в начале девяностых создал совместное предприятие Laiks. Мы торговали компьютерами, дискетами, "медяшку" экспортировали, а потом по случаю купили партию нефти, переработали в Мажейкяе и удачно вывезли через Вентспилс. Решили прикупать в Вентспилсе еще партии, первыми стали фрахтовать большие танкеры для перевозки. И дело пошло. 

Чего только мы не придумывали! Отправили за нефтью в Вентспилсский порт танкер в 90 тысяч тонн, который не могли целиком загрузить у причала — глубина не позволяла, и потом выгнали его в море и догрузили маленькими танкерами уже там. Этого фокуса с тех пор никто не повторил.

Мажейкяй стал делать высококачественный авиационный керосин Jet A-1 на экспорт. Мы придумали в Вентспилсе новую процедуру его загрузки и сертифицировали ее в Министерстве обороны Англии, где разрабатываются международные стандарты авиатоплива. Год работали в одиночестве — конкуренты никак не могли к нам "подтянуться". Когда Россия решила экспортировать бензин А-76, Соединенные Штаты жаждали его приобрести. До Америки можно было дотянуться только большими танкерами. Мы как раз умели их грузить и моментально открыли американский рынок. Опять полгода работали в одиночестве.

ГЗ: — Понятно: в торговом бизнесе вам нравился процесс решения задач. А что еще интересного делает бизнесмен, в чем проявляется его творчество?

Евгений:Бизнесмен создает команду. Захватывающее занятие — приладить человека к тому месту, где он добьется выдающихся результатов. Когда ты хозяин бизнеса, можно не ограничивать себя в выборе сотрудников и не бояться нанимать людей умнее себя, потому что из кресла тебя никто не выгонит. И перед тобою стоит истинно творческая, режиссерская задача: каждый из сотрудников в чем-то своем силен, и нужно понять, в чем именно. Я действовал по принципу "дайте зайцу барабан". Почему в цирке заяц на барабане играет, а тюлень — мячиком на носу жонглирует? Потому что это для обоих естественно. В природе заяц стучит лапками по пням, метит свою территорию. А тюлень пойманную рыбку подбрасывает и ловит.

И руководитель должен сообразить, кому дать мячик, кому — барабан. Набрал правильных людей — отойди, не мешай! Приглядывай и будь готов прийти на помощь.

ГЗ: — Как начался ваш "роман с памятниками"?

Евгений: — Нашей компании исполнялось десять лет, и мы решили отметить юбилей. Обнаружили фрагменты памятника Петру Первому, которые валялись в гараже военной части на улице Крустабазницас как думская собственность. Решили восстановить скульптуру и подарить городу. Вице-мэр Аргалис нашу идею одобрил. Я в Петербурге нашел литейщиков, скульптора, арендовал цех у "Северстальлата". Собрали памятник из кусочков, добавили вновь отлитые детали. Показали на 800-летие Риги, но подарок город так и не принял. Памятник остался совместной собственностью — Думы и моей. Дело в том, что бронзовый Петр Первый воплотил в себе разный подход к истории, и меня угораздило точнехонько в болезненную точку эпохи своим подарком попасть!

Как только ни пытались наши власти от Петра избавиться! Подарили Петербургу на трехсотлетие, хотя до юбилея было еще года два. Ну, мы это через российское посольство и МИД заблокировали, и Москва велела Питеру "подарок" не брать. Через два года в Петербурге восстановили Константиновский дворец, и для него понадобилась центральная скульптура. Питер вспомнил про подарок. Но я решил: "Это рижский памятник, не для того мы старались. Хотите — забирайте в том виде, в каком мне передали, а новые детали я себе оставлю!" Был готов приступить к разборке памятника и обезглавить коня. Парень с резаком из бригады питерских литейщиков уже билет на Ригу взял. Но обошлось. Наверху решили возле дворца копию нашего Петра поставить.

И теперь оригинальный памятник пребывает "на ответственном хранении" во дворе нашего офиса (на охраняемой территории ООО Teikas nami по адресу Бривибас гатве, 223. — Прим. авт.). Однажды в Старой Риге ко мне дама-экскурсовод обратилась: "Господин Гомберг, а когда Петра Первого поставят?" Я сказал: "Не раньше, чем похоронят Ленина". Это события одного порядка.

ГЗ: — А как вы решились взяться за князя Михаила Барклая-де-Толли?

Евгений:В азарт вошел. Я до десяти лет жил на Сколас, в подвальчике, там теперь магазин "Вивьен Вествуд" находится, и пустой пьедестал в соседнем парке с детских лет мозолил мне глаза. Мне очень хотелось создать красивый памятник. С Петром было проще — я его реконструировал, и моя работа была, скорее, организаторской. А здесь требовалось сделать заново. И мне стало страшновато: вдруг я вручу городу какого-нибудь уродца! Вспомнилась история с украинским подарком Питеру. Украинцы решили Санкт-Петербургу памятник Тарасу Шевченко подарить. А скульптор изваял не великого кобзаря, а горбатенького, кривенького мужичка. Питеру "мужичок" не понравился. И Питер принялся от него отказываться. Киев оскорбился: "Вы что нашего кобзаря гоняете? Это же наше всё!" Пришлось брать. И стоит уродец в Питере, народ смешит. Не доверяя себе и своему чутью, я возил в Петербург на консультации великого скульптора Олега Скарайниса, который мемориал в Саласпилсе создал, чтобы он оценил и дал совет.

Первый вариант Барклая мне не понравился — лицо битого-перебитого вояки, эдакий Марк Крысобой. Пропала идея памятника: величие непонятого гения, о котором в стихотворении "Полководец" Пушкин написал:

О, несчастливый вождь! Суров был жребий твой:

Всё в жертву ты принес земле тебе чужой.

Мы взяли за образец портрет из галереи в Зимнем дворце. Вышел лермонтовский герой: красивое лицо, гордая осанка. Непонятый и отвергнутый, Барклай погружен в раздумья и как бы всматривается в себя.

Евгений Гомберг в экспедиции на Аляске (на заднем плане медведь ловит лосося)

ГЗ: — Придуманный и реализованный вами памятник Армистеду и "собачка Гомберга" при нем — это вообще хит среди всех городских скульптур! Когда бы мимо этого памятника я ни проходила, всегда возле него люди и какое-нибудь дитя сидит на собаке верхом и за уши ее держит, пока мама или папа его фотографируют.

Евгений: — Еще в 1913 году Рижская дума приняла решение бюст Армистеда на канале у мостика Тимма соорудить. И я взялся это решение в жизнь провести. Ояр Спаритис, в те годы председатель Комитета по памятникам, предложил: "А не сделать ли нам фигуру в полный рост?" Скульптор Андрис Варпа заинтересованно спросил: "И, может быть, с женой?.." Я дополнил идею: "Тогда и с собачкой!" Спаритис мне возразил: "Ты своей собакой испортишь всю группу!" Я был уверен, что прав, подумал: "Идите вы... все! И вообще, я плачу — я и заказываю!" И вслух вежливо предложил попробовать. Спаритис отступил: "Ладно, пусть собака будет где-нибудь сзади!" Я возмутился: "Нормальная собака всегда идет впереди хозяина, это она его выгуливает!" — "Ладно. Пусть идет. А какой породы собака?" — "Чау-чау!" И тут мне все хором возразили: "Тогда таких пород в Риге не было!"

Я уперся и провел целое исследование. Оказалось, что первых чау-чау привезли в Лондон в середине XVIII века и поместили в зоопарк под названием "собака китайская, съедобная". В середине XIX века пару чау-чау подарили королеве Виктории. И с той поры в Англии эту породу стали разводить. Чау был у лорда Гладстона, премьер-министра, который сиживал в Парламенте рядом с Армистедом, родственником нашего мэра. Так что к нашему мэру собака породы чау-чау через Англию вполне могла попасть. Мне очень повезло: мэр Армистед был урожденным английским подданным, и открытие памятника вставили в программу визита в Латвию королевы Елизаветы. Мы согласовывали памятник, надпись на доске, собачку с офисом королевы и Думой. Писали в Букингемский дворец и в Думу. Дворец отвечал. Дума — нет. 

Я хотел памятник на Калькю, между "Макдональдсом" и отелем De Roma, поставить. Но, когда мы обсуждали с британским послом, где расположить памятник, он не без юмора заметил, что парк лучше, ибо его открытие приурочено к визиту королевы Елизаветы и "Макдональдс" не самый подходящий фон для королевских фотографий. И я согласился.

ГЗ: — Думали ли вы, что восстановление памятников принесет вам славу?

Евгений: — Ну, не славу, а известность. Нет, конечно, не думал! Я случайно попал в болевую точку исторической памяти, для одних оказался героем, для других — врагом нации. Нарочно себя так не разрекламируешь! Кстати, стоила–то вся затея чуть поболее хорошего "мерседеса", а сколько их по городу разъезжает... Думаю, немало народу могло бы позволить себе такие расходы.

ГЗ: — А родные и друзья в вашей жизни какую роль играют? Чем они для вас важны?

Евгений: — У меня есть моя референтная группа людей, мнение которых для меня значимо. Если они мне скажут: "Не надо этого делать!", то я сильно призадумаюсь. Самые близкие — мама, ей уже восемьдесят три, супруга, двое-трое коллег, которые не будут угождать и откровенно скажут: "Ты не прав". Моя мама доцент, тридцать лет в университете преподавала английскую филологию. Она меня английским языком заразила. Купчиха Морозова своему сыну, знаменитому Савве Морозову, как-то сказала: "Саввушка, раньше я одна знала, что ты дурак, а теперь вся Москва знает!" Моя мама тоже не постесняется свою точку зрения высказать.

ГЗ: — А вам не хотелось бы жить в тихом центре? Здесь, среди домов ар-нуво, так красиво... Вы чудесный дом на улице Альберта реконструировали...

Евгений:В детстве я жил в подвальчике. Потом отец построил небольшой домик через полянку от станции Иманта, где теперь Золитуде, а тогда не каждая электричка останавливалась. Когда домик снесли, мне, родителям, сестре — всем дали по отдельной квартире. Появились деньги — купили квартиру на Стрелниеку. Но пожить там не удалось, реконструкция дома тянулась года три. К тому времени я заработал на дом в Балтэзерсе. Он оказался громадным, метров 800. Знаете, что такое большой дом? Бываешь только на кухне и в спальне. Ну, в кабинете. Зато вокруг гектар соснового леса, земляника, черника, маслята прямо у порога, до работы — 10 минут на машине. А в 1999 году купил участок в Юрмале, так как у всех было, а у меня — нет. Жена сказала: "Давай я там дом построю!» И построила красивый дом по мотивам югендстиля. У дверей — скульптура, памятник сосне, что когда-то у входа росла. Мы даже при строительстве балкон вокруг нее обвели. А потом сосна за месяц умерла, от старости. И на ее месте поставили скульптуру — дриаду, девушку, которая из дерева вырастает. Скульптор Эдвин Круминьш делал.

Как говорил Кант: "Только две вещи достойны в этом мире удивления — звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас". В одном кабинетике мы даже стеклянный потолок сделали — для наблюдения за звездным небом в процессе размышления. Много времени я провожу в другом кабинетике, в башенке, на третьем этаже. Из ее окна видны небо и море. Я — за компьютером, мой чау — рядом, на балконе. Он всегда за мной ходит по пятам. Был бы человеком — убил бы. А так — приятно.

Нет, в тихом центре жить мне уже не хотелось бы. Привык на свежем воздухе. На Алберта моя дочка живет. Сейчас, правда, она с нами, в Юрмале, и мы все вместе нянчим внучку.

Мы прощаемся с Евгением Гомбергом на углу улиц Элизабетес и Антонияс. Давно стемнело. Тихий поздний вечер. Межсезонье. Моросит мелкий дождик. Сквозь туман призрачно светятся фонари. Евгений медленно и величественно, как авианосец, движется к улице Альберта, где он оставил свою машину. Чау-чау идет на шаг впереди и все время оглядывается: не потерялся ли хозяин, не растворился ли в дожде и тумане.

Семь вопросов Евгению Гомбергу 

— В чем смысл жизни человека?

— Не знаю, еще не понял.

— Если бы вы были Богом, что бы вы изменили в нашей жизни?

— Ничего! (Смеется.) Я ведь все устроил однажды, за семь дней, и увидел, что это хорошо. 

— На что вы готовы истратить любые деньги?

— На лечение близких. Впрочем, я и тут постараюсь сэкономить: с 1994 года оплачиваю всем дорогую западную медицинскую страховку. 

— Как вы думаете, за что вас любят другие люди?

— Просто так, безусловной любовью, меня любит только мой пес. Остальные — мать, семья — по-родственному. И еще десяток-другой человек, этого так мало, что и говорить не о чем. Затем линия любви пересекает ось Х и уходит в минус. 

— Ваш любимый литературный герой и фильм?

— Пожалуй, литературных героев нет таких. А фильмов много хороших. Например, "Плюс один" или "Трасса 60". На фильмы я запал года полтора назад: купил большой экран и пересмотрел все, что пропустил за последние лет десять.

— Ответ на какой вопрос вы бы хотели узнать от Бога?

— Дался вам Бог! К Богу вопросов не бывает, только просьбы и пожелания.

— Какой он, по-вашему, счастливый человек?

— Чего-то хочется мне сегодня сказать "идиот в медицинском значении этого слова". Поэтому считайте, что я промолчал.