Наверх

Примадонна. Галина Вишневская

Примадонна. Галина Вишневская

Середина 70-х годов. Любимцы советской публики, блестящая семейная пара Галина Вишневская и Мстислав Ростропович покидают Советский Союз.

Оставаться невозможно. За поддержку опального писателя Александра Солженицына советское руководство организовало травлю Ростроповича. Через несколько лет после отъезда супруги были лишены советского гражданства. Вишневская с неизменным успехом пела в крупнейших театрах мира — "Ла Скала", "Метрополитен", "Ковент-Гарден", "Гранд-опера". Ее прощальным спектаклем стала опера П.И. Чайковского "Пиковая дама". Сейчас Галина Вишневская живет в Москве, руководит Центром оперного пения, который носит ее имя.

— Галина Павловна, вы не раз говорили, что голос ваш — от Бога. Помните ли вы тот момент, когда поняли, что обладаете уникальным голосом?

— У меня голос был поставлен от природы. По рассказам моей бабушки, я начала петь почти тогда же, когда и говорить. Да я и сама помню — мне, наверное, года три, сидят за столом подруги бабушкины: "Галька, спой!" Я лезу под стол и пою там "Очи черные". Первое такое воспоминание.

— Как–то вы сказали в интервью, что, если бы не детство, вы не стали бы великой певицей. Что же такое было в вашем детстве? Почему оно так повлияло на вас?

— Прежде всего, потому, что мои родители подбросили меня бабушке, матери моего отца.

— То есть они от вас практически отказались …

— Ну, конечно, да. Шести недель меня бабушка взяла от моей матери. Та с удовольствием меня отдала, как я понимаю. Меня бабушка при живых родителях называла сироткой, жалобно так говорила: "Сиро-о-отка ты моя". Я совершенно не выносила этого слова. Какая я вам сиротка? Я королева! Было болезненное осознание того, что со мной так плохо поступили, что оказалась я не нужна. Я хотела обязательно кем-то стать, чтобы все видели, какая я. И мечтала, как потом они будут раскаиваться, что меня подбросили и не хотели мною заниматься. Я думаю, это имело большое значение.

— А еще вы пережили войну в детском возрасте…

— Мне было 14 лет, когда война началась. Живые воспоминания — это первые дни, недели войны, когда в Петровском парке, в Кронштадте, бомба попала в линкор "Марат". Он стоял в гавани, бомбой ему отрубило нос. Он так всю войну и простоял там. Помню первую убитую снарядом женщину. Мы прятались в подворотне, туда попал снаряд. Когда мы потом выходили, она лежала уже мертвая. И, конечно, блокада и та страшная зима, когда люди теряли человеческий облик, чего уж там говорить.

— Бабушка умерла в блокаду?

— Бабушка не просто умерла, она сгорела прямо в комнате. У нее была парализована левая сторона. Однажды она, видно, грелась у нашей "буржуйки". Я дремала, закутанная, под одеялами. Проснулась оттого, что бабушка кричит. На ней платье вспыхнуло, его, видно, каким-то образом затянуло в дверцу этой печурки. Через три дня она умерла от ожогов.

— Вы ведь тоже избежали смерти только чудом?

— Вы знаете, меня тогда спасли мечты об искусстве. Я лежала под одеялами и грезила. Мне снились какие-то замки, короли, королевы. У меня не было даже мучительного звериного ощущения голода. Я просто засыпала. Так бы, наверное, в конце концов и умерла — во сне…

— Если бы?..

— Если бы не наступила весна и не пришли женщины, искавшие покойников по квартирам. Они зашли в квартиру, которая была совершенно пуста — все соседи уехали, — а я лежала там под одеялами и услышала: "Эй, кто тут есть!" Потом они по комнатам пошли, увидели — девчонка лежит. "Ты что, живая?" — "Живая". — "А что ты тут делаешь?" — "Живу".

— Галина Павловна, как вы попали в Театр оперетты?

— Уже был конец 1942 года, когда я переехала из Кронштадта в Ленинград. Там я поступила в музыкальную школу и полгода училась — это все мое музыкальное образование, между прочим. В 44-м стала петь в Театре оперетты. В 52-м — в Большом театре.

— А что такое был Большой театр в 1952 году? Отличался ли он от Большого театра хрущевского, брежневского периодов?

— Я попала туда еще в то время, когда в полном расцвете был этот стиль — сталинский театр. Сталин любил Большой театр, на оперу чаще всего ходил. Последняя опера, которую он посетил, была "Пиковая дама". Каждый старался петь как можно лучше.

— А вы пели, когда присутствовал Сталин?

— Нет, я его не видела никогда. Меня еще не пускали в такие дела. Проверку не прошла, видно (смеется).

— 1955 год, Прага. Молодая Галина Вишневская приезжает туда на гастроли, выступает, а в жюри Международного конкурса виолончелистов сидит Ростропович…

— Но я его в жюри не видела. До этого я познакомилась с ним в ресторане "Националь" и тут же забыла об этом знакомстве. А буквально через месяц оказалась в Праге, где мы с ним встретились. Через четыре дня я стала его женой. Когда я вышла за него замуж, я даже не знала, что он еще и на рояле играет. И когда мне нужно было ехать, кажется, в Таллин — у меня был сольный концерт, — он говорит: "Я бы тебе хотел аккомпанировать, чтобы тебе не петь с другим мужчиной-аккомпаниатором".

— Он, видно, ревновал?

— Ревновал, конечно. Я говорю: "Ты что, на рояле играешь?" Он отвечает: "Да, я когда консерваторию заканчивал, играл концерт Рахманинова". Кроме того, что он был гениальный виолончелист, он проходил класс фортепиано, а у Дмитрия Дмитриевича Шостаковича — класс композиции. Короче говоря, я была потрясена совершенно. Он отрепетировал со мной программу, и я с тех пор все 52 года, что мы прожили вместе, играла концерты только с ним, больше ни с кем не могла. Это был уникальнейший музыкант! Абсолютно неповторимое явление двадцатого века. После него ни с кем нельзя было вообще выходить на сцену.

— Говорят, что музыка — это самое прямое божественное проявление. А как жить с гением?

— Ну, вот видите, 52 года прожили. Сама удивляюсь, Боже мой, как же? Мы разъезжали очень часто: я была очень много занята в театре, он ездил за границу. Уезжал на месяц, на два, потом возвращался. И мы встречались, как будто вновь. Я думаю, то, что мы расставались, имело большое значение. Потому что если бы изо дня в день мы друг друга видели с нашими темпераментами, характерами, индивидуальностью — я не знаю, сохранился бы наш брак или нет.

— А какие привычки были у Мстислава Леопольдовича?

— Ну, такие же, как у всех мужчин — разбрасывать вещи, бумаги. Сначала это раздражало, потом что же делать — терпи. Переделать нельзя ни мужчину, ни женщину. Поэтому я всегда своим дочерям говорю: не старайтесь переделать мужа. Вышла замуж, знала, за кого выходила, вот и живи с таким. А если не можешь терпеть его привычки, то расходись как можно скорее, потому что переделать его невозможно. Тебя можно переделать? Нельзя. Вот и его нельзя.

— А как вы познакомились с Дмитрием Дмитриевичем Шостаковичем?

— С Дмитрием Дмитриевичем я познакомилась в первый год работы в театре. Кстати, в это время он был музыкальным консультантом в Большом. Ему выдумали должность, чтобы он получал хоть какую-нибудь зарплату, ведь его музыка была запрещена после постановления 1948 года о формалистах и космополитах. Он попал в эту группу, и его музыка не исполнялась совершенно, все было запрещено. Чтобы он не умер с голоду, наши вожди (в Большом театре же все сверху всегда идет) выдумали ему эту должность.

— Приходилось ли вам когда-либо участвовать в правительственных концертах?

— Вначале — да. Ужасно, когда ты, допустим, в Георгиевском зале стоишь на сцене, как крепостная девка, а перед тобой этот стол… Меня избавил от этих концертов Булганин. Он за мной ухаживал, и я ему пожаловалась, что меня вербуют (в театре же вербовали, все через вербовку прошли). И все прекратилось, больше на эти правительственные концерты меня не вызывали.

— В вынужденной эмиграции вы окунулись в мировую музыкальную жизнь. Чем она отличалась от советской?

— Нового для нас ничего не было. И я, и Слава ездили за границу с 1955 года, бывали там много раз и знали все это очень хорошо. Но одно дело, когда ты приезжаешь и чувствуешь за собой дом, и другое дело, когда за тобой опустилась стена, и ты знаешь, что возврата нет. В 1978-м нас лишили гражданства. Это совершенно другое чувство. А ностальгии, надо сказать, у меня не было никакой. Потому что я была настолько оскорблена тем, что с нами сделали, что у меня не было и тени тоски. Что касается музыкальной индустрии — мы привыкли к другому стилю работы. У нас ансамблевый, репертуарный театр, там же контрактная система. Мы свалились как снег на голову, но нас знали, и уже через полгода все контракты были подписаны.

— Галина Павловна, что вы считаете своими наибольшими успехами в творческом плане в период вынужденной эмиграции?

— Вы знаете, я приехала за границу, когда у меня было за плечами тридцать лет работы на сцене. Мне было 47 лет, как и Славе. За границей не было отношений с одним театром и группой постановщиков. Не было, конечно, таких условий, как в Большом театре. Были спектакли в разных театрах, успех — где больший, где меньший. Это была работа и репертуар.

— Вы довольны сегодняшним временем? И вообще — что такое категория времени для Галины Вишневской?

— Для меня это моя работа, мои студенты. Я хочу учить русских артистов. Могла бы делать это в других странах, но не хочу. То, что я имею, я получила в России, от моих великих учителей. Я хочу свои знания — а знаю я очень и очень много — отдать русским певцам. Я должна это все оставить им, пусть пользуются. Ради этого живу.

Googleusercontent