Наверх

"Из перемен ты всегда выходишь другим". Кругосветное путешествие в поисках покоя и воли

"Из перемен ты всегда выходишь другим". Кругосветное путешествие в поисках покоя и воли

Как Дмитрий за два года дважды обогнул земной шар, медитировал в Бирме, перегонял скот через Анды, опускался к подземным богам и почесывал спинку пингвину в Антарктиде.

2 апреля 2008 года Дмитрий, руководитель крупной фирмы по торговле лекарствами, вышел из дома с паспортом, билетом Рига — Хельсинки — Дели, кредитными карточками и рюкзаком. А вернулся через два с половиной года. Зачем он ушел? Что отыскал в пути? И стоило ли уходить?

Рассказывает сам Дмитрий Юсковец, ныне инвестор, экономический консультант.

Дитя удачи

— Мне по жизни везло. Я жил в Кенгарагсе и попал из обычной средней школы в престижную Рижскую коммерческую. В 17 лет получил стипендию и уехал на год в Калифорнию, в Санта-Розу. Оказался в прекрасной американской семье, обжился и понял, что Земля вообще-то очень маленькая. И пообещал себе, что когда-нибудь непременно отправлюсь в путешествие по ней — устрою себе "каникулы Бонифация" на год или два! В 1994 году в Риге открылась Стокгольмская экономическая школа, и я в числе других выпускников РКШ в нее поступил. Выиграл конкурс на стипендию Фулбрайта и получил степень MBA в одном из лучших американских университетов в Фениксе, в Аризоне. У меня дух захватывало от такой легкости бытия. После магистратуры полтора года работал в Швейцарии, в компании Johnson & Johnson. Занимался в Латвии оптовой торговлей медикаментами. Женился. Оброс недвижимостью — дома, дача, земельные участки. Казалось бы — живи да радуйся. А мне стало не по себе.

Могу. Но хочу ли?

Примерно до 2007 года я добивался всего задуманного и проверял свои возможности. Выяснил, как много мне под силу, но так и не понял, чего хочу сам. Близился возраст Иисуса Христа. Все вокруг говорили "Молодец!" и ожидали, что я войду в свою колею, заживу семейной степенной жизнью. А я думал: "Зачем я все это делаю? И моя ли это жизнь? А дальше — как? А на фига мне все то, что у меня есть? Движение вперед — это от двухэтажного дома в Балтэзерсе к трехэтажному в Юрмале? Или что-то совсем другое?" Мой брак распался. Завершался один период жизни и начинался другой. 

Считается, что бросить все и уйти смотреть мир человека заставляет только какая-то "личная драма" — "рухнул бизнес", или "друг предал", или "с любимой женщиной расстался". Глупости. На самом деле перемена зреет внутри тебя, когда все вокруг хорошо и приятно. Нужна новая цель.

Мечта зовет. Ты понимаешь: если не сейчас, то никогда. И со смешанным чувством огорчения, облегчения и предвкушения берешь рюкзак и едешь в аэропорт.

Мне нравится высказывание Ричарда Брэнсона, основателя империи Virgin: "Принято считать, что любая перемена хороша для нас. Это не так. Перемена пытается нас убить. И в один прекрасный день ей это удастся". Он оказался прав: перемена всегда убивает наше прежнее "я". Ты выходишь из нее другим.

Я отправился в два параллельных путешествия, во внешнем мире — где любовался красотами природы и цивилизации, и во внутреннем. Первое завершилось. Второе — нет.

Чужая стихия 

Когда я уезжал из Риги, то хотел одного: чтобы передо мной быстро менялись картинки и впечатления. В Дели я со своим европейским мышлением и справочником Lonely Planet продержался четыре дня — картинки менялись уж слишком быстро. Индия меня оглушила и ослепила. В ней оказалось всего слишком много — грязи, запахов, красок, людей. Индию невозможно контролировать. Это не страна, а стихия, которая никого не оставляет равнодушным — кто-то проникается к ней отвращением, кто-то — любовью, граничащей с зависимостью. В первый мой приезд в Индию я ничего не успел ощутить — она вытолкнула меня как пробку, не удосуживаясь произвести хоть какое-то впечатление. И я сбежал в Бирму — подальше от шума, в буддистский монастырь.

Просветление за двадцать дней

Ранее утро. Джунгли. Я стучу в храмовые ворота. Мне открывает бритоголовый монах. Спрашивает на английском: "Что вы хотите здесь получить?" Отвечаю потрясающей по "глубине" фразой: "Да так, хочу у вас помедитировать". Он пропускает меня внутрь. Выдает ложку и миску. Показывает мою келью — хижину в джунглях, два на три метра, с деревянным полом и топчаном. Я кидаю рюкзак в угол и остаюсь на три недели — "помедитировать".

Денег с учеников в монастыре не брали. Кормили бесплатно. Не наставляли, ибо полагали: раз человек сюда пришел — он знает, что ему нужно. Предоставили в наше распоряжение огромную библиотеку с трактатами по теологии и истории. Назначили учителей — каждый гость имел право раз в день задать учителю один вопрос. Предупредили, что на вопросы о смысле жизни учитель не отвечает. Я каждый день занимал место в очереди к нему. Все ученики спрашивали об одном: "Почему мне не удается сконцентрироваться?" И всем он отвечал одинаково: "Продолжай стараться!" Когда подходила моя очередь, я говорил: "Спасибо, я уже получил свой ответ!" И шел продолжать.

Мы медитировали с пяти утра до десяти вечера, по полтора часа через каждые полтора часа. Монахи расслаблялись в процессе медитации настолько полно, что первые дни мне не позволял сосредоточиться ее физиологический "звуковой фон". А потом — привык. Скучно не было. Знал, что это — путь куда-то, который отличается от привычного мне пути белого человека: "Ставь перед собой цель и добивайся ее. Не добился? Мало старался или неправильно действовал. Удвой усилия или смени тактику. Все". Я допускал, что европейский путь не всегда работает. И хотел найти другой. 

"Нечего желать и некем больше быть"

Через три недели я вышел через те же ворота, в которые заходил, практически свободный от привычной привязанности к людям и предметам. Исчезло "отношение к ним". Все виделось таким, как на самом деле, а не через призму эмоций. Шло время. Менялись страны. Ощущение прозрачности и внутреннего равновесия постепенно меня покидало, и я стал опять привязываться к людям и предметам. Но я помню, как это — видеть людей и мир истинными, без интерпретации и оценки. И иногда это ощущение возвращается. 

Миссия выполнима

В Чили я записался на самый интенсивный курс испанского языка, который смог найти, стоимостью 300 долларов и три недели занимался по 12—14 часов в сутки. В хостеле я остановился в одной комнате с парнями из Ирландии, которые познавали мир типично ирландским способом — через его ночную жизнь. Когда я поздним вечером усталый, с одними спряжениями глаголов на уме возвращался домой, они, до противного жизнерадостные, направлялись в ночные клубы. Когда утром я, бодрый и радостный, торопился на занятия, они, мрачные и в дым пьяные, тащились наверх отсыпаться. Всякий раз договаривались выпить вместе пива, но так и не сумели состыковаться — время не совпадало. Зато через три недели я сносно заговорил по-испански. И двинулся в путь.

Матэ и гаучо. Что такое покой

Из Чили в Аргентину я перебрался вместе с гаучо, которые перегоняли скот через Анды. В Латвии я занимался конным спортом, поэтому хоть особой пользы от меня пастухам не было, но и хлопот я никому не доставлял. В седле мы проводили по восемь-десять часов в день. Лошадь — кардинально иное средство передвижения, не сравнимое с машиной. Мы привыкли, что у машины есть руль, газ и тормоз. Сел, взялся за руль, нажал — поехали. И витай себе мыслями в облаках — машина тебя везет. А тут сел и сосредоточился — лошадь двинулась вперед, отвлекся — сбросила, приказал — перескочила, расслабился — встала, как вкопанная. К вечеру чувствуешь себя с лошадью единым целым: ты — ее голова, она — твои четыре ноги.

В Андах я понял, что такое настоящее спокойствие. Ночевали мы на маленьких фермах, без электричества. У каждого фермера — стадо коров, по здешним меркам небольшое — около двух тысяч голов. Стадо пасется само по себе где-то в горах. Чтобы его пересчитать, надо оседлать коня и на семь дней уехать из дома. Время измеряют неделями и месяцами. Неделя — мало, месяц — нормально. Вчера, сегодня и завтра — все те же горы и то же небо. У костра мы пили чай матэ — так, как пьют уже сотни лет. Его заваривают в матэшнице — круглой выдолбленной тыкве, которая служит хозяину десятилетями. Ее никогда не ставят на стол, а только держат в руках, что невыразимо радует холодными ночами. Хозяин передает матэшницу с трубочкой товарищу. Тот делает несколько глотков через трубочку и возращает сосуд. Хозяин вручает матэ другому, потом — третьему. Во время чаепития не разговаривают и не благодарят. Когда кто-то говорит "спасибо" — значит, он уже напился и ему больше чая не надо. 

Пересекли перевал на высоте 4500 метров над уровнем моря. Горной болезни не было. Высота не ощущалась. Только тишина и покой.

На земле — Бог, под землей — дьявол

Зато в столице Боливии — Ла Пасе, находящейся примерно на той же высоте, разреженность воздуха дает о себе знать. Дефицит кислорода заставляет людей экономить силы, и здесь все замедленное — ритм жизни, движения и речь. Боливийцы говорят на испанском так неторопливо, что я все понимал и был этому очень рад. В Боливии невозможно сообразить, в каким веке ты находишься. Крестянский рынок, наверное, так же выглядел в доколумбовские времена — индейцы в шляпах и пончо, тыквы. Самый ходовой товар — засушенные зародыши лам. Их используют при изготовлении народных снадобий, для магических ритуалов. Здесь верят: если зародыш закопать у порога новостройки, в дом не войдут злые духи.

Со злыми духами я познакомился в высокогорном (4800 м) городке Потоси. Мы опускались в серебряные рудники, которые разрабатывались испанцами с XVI века, некогда самые богатые в мире. До сих пор здесь добывают немного серебра, цинк и медь. На глубине 300—400 метров в шахте царит леденящий холод. На глубине 500 метров — чудовищная жара, к аду близко, что ли... Вентиляции нет, креплений — нет. Работают шахтеры, пока листьев коки в кармане хватает. Как только листья заканчиваются, сразу выбираются на поверхность, ибо без допинга там не выдержать: душно, темно, жарко и по-сюрреалистичному жутко. В ответвлениях главного хода расположены алтари, посвященные Дядюшке — так шахтеры зовут дьявола. На поверхности шахтеры — добрые католики, а под землей — задабривают хозяина ада. Черт сидит на возвышении и утопает в пожертвованиях. В зубах держит десяток настоящих сигарет, у его ног — гора спиртного, мелких монет и купюр. Шахтеров можно понять: на местных рудниках каждый год гибнет 500 шахтеров. Средняя продожительность жизни — 34 года, кто не погиб при аварии, того унес силикоз — болень, вызыванная рудничной пылью. Поневоле будешь обращаться за защитой к любым силам добра и зла.

В поиках настоящего карнавала

Я с детства мечтал побывать на бразильском карнавале. И отправиться на него в Рио-де-Жанейро. Мне казалось, что это будет потрясающее переживание. Друзья говорили: "Куда ты едешь — тебя же ограбят! Там всех грабят во время карнавала!" Раз всех грабят — значит, надо к этому подготовиться. Я расспросил опытных путешественников. И поступил, как они советовали. В хостеле все свои вещи спрятал в шкафу, под личным замком, который возил с собой по миру. Документы сдал в сейф. Надел самые дешевые шлепанцы и взял 15 долларов. Я не привез ни одной фотографии с карнавала, так как не взял фотоаппарат. В первый же вечер, когда я шел от такси к дверям хостела, меня ограбили подростки с ножами. Я расстался с последним долларом и вывернул десять пустых карманов. Хотел шлепанцы отдать, но они отказались. Видел карнавал — роскошные декорации и миллион туристов. По улицам катили грузовики, перестроенные то в Ноев ковчег, то в звездолет. Был на Самбодроме — много треска, хлопушек, фейерверков, голых животов и ляжек. Но не зажигает. "Нет, не то, — думаю, — зрелище для туристов. Надо найти настоящий карнавал, народный".

На следующий год через Интернет (http://www.couchsurfing.org) отыскал в Сальвадоре — старинном городе на северо-востоке Бразилии — семью, которая жаждала принять гостя из далекой северной страны. Много людей в разных уголках мира рады за интересные истории предоставить пищу и кров путешественникам. И если ты человек не требовательный и с чувством юмора, то лучшего способа повидать мир и не придумаешь. В Сальвадоре меня принимали темнокожая мама-повариха, два взрослых сына, которые с лотков торговали мамиными бутербродами, и две их подруги. Жили они в трущобах, на втором этаже, в недостроенной двухкомнатной квартире со окнами без стекол — зачем стекла, если тепло? Хозяева уступили мне единственную кровать, а сами спали на полу. В первую ночь я не смыкал глаз и дрожал — как бы мой паспорт и кредитки не украли. Наутро собрался отвезти паспорт в сейф, в аэропорт. Но хозяйка сказала: "Не волнуйся, Дима, пока ты с нами, ничего с тобою не случится". И правда — в трущобах со мной ничего не случилось. Раз я жил в семье, то был для местных жителей своим. Ограбили меня, уже по традиции, в центре города — в качестве туриста. Хозяева готовили мне вегетарианскую пищу и ужасались моим вкусам: в Южной Америке вегетарианство немыслимо, здесь говорят "еда", а подразумевают "мясо". Слушали мои рассказы про разные страны, как дети, с горящими глазами — для них такие поездки чудовищно дороги и недостижимы.

Сальвадор похож на Старую Ригу, которую переместили в тропики и расположили на холмах. В его карнавале не было помпезности, все просто веселились на улицах. И оказалось, что бразильский карнавал — просто не мой праздник. Говорят, что в него полезно окунуться, чтобы перезагрузиться и почувствовать внутренюю свободу. В перезагрузке я не нуждался, внутренней свободой обладал и так. На Сальвадорском карнавале я ощутил, насколько для меня важны гармония и душевное равновесие. И только тут сообразил, что как-то ухитрился обзавестись и тем, и другим.

"Слева — небеса, справа — пустота"

В Бирме я обрел незамутненное видение мира, в Андах — спокойствие, в Антарктиде почувствовал, что такое пространство. Из Ушуайи, самого южного города мира, расположенного на Огненной земле, мы плыли в Антарктиду на экспедиционном ледоколе, мимо мыса Горн, через вечно бущующий свинцово-серый пролив Дрейка. Качало знатно. Из восьмидесяти пассажиров корабля десять как исчезли в каютах при посадке, так вышли только на одиннадцатый день, в конце экспедиции, бледно-зеленые от морской болезни. По ночам я не спал — надоело, что меня постоянно выбрасывает из койки на пол. И проводил ночи на капитанском мостике. Мы пили матэ с помощником капитана из Мурманска, травили байки и смотрели, как фиолетово-черные гигантские волны перекатываются по морю, а заодно и по палубе ледокола, в свете полной луны.

Днем нам читали лекции ученые — по геологии и орнитологии, про перемену климата, флору и фауну Антарктики. Мы двигались мимо ледников, сползающих с континента в океан — наш корабль размером с паром Рига — Стокгольм казался возле них букашкой. Гуляли по антарктическому берегу. На полосе земли, свободной ото льда, толпились непуганые пингвины. Стоило сесть на камень, и через десять минут они приходили и бесцеремонно укладывались на наших коленях, чтобы погреться, теплые и тяжелые. Пингвины не знали, что человека нужно бояться. Некоторых наших путешественников смущало, что эти милые создания срыгивали на них криль — полупереваренные запасы креветок, которые находились в защечных мешочках в качестве корма для птенцов. С моей точки зрения, испачканные штаны были ничтожной платой за общение с доверчивыми птицами. Двухтонные морские львы, похожие на утесы, валялись на прибрежных камнях и даже не смотрели в нашу сторону. А невероятной красоты пейзажи — бесконечные горизонты, огромные небеса, долгие закаты и льды — буквально вводили в транс.

Мать обнимающая и всепрощающая

Во второй раз я приехал в Индию через два года. Я не чувствовал, что изменился — самые большие перемены в себе мы не замечаем, потому что они стали нашей частью. Разница между "тогда" и "теперь" проявилась для меня только в той легкости, с которой я вошел в ее быт.

Я слышал, что каждый уважающий себя "искатель истины" должен обзавестись духовным наставником. А чем я не "искатель"? Правда, никаких конкретных планов по поиску гуру у меня не было. Я плыл на кораблике по внутренним водам Керала, неподалеку от океанского побережья. Лежал на палубе и любовался берегами. Заметил скользящую мимо плавучую лачугу с кривой надписью "Гуру" на борту. Встрепенулся. Как только лачуга отплыла в сторону, увидел за нею храм. Тут же попросил хозяина лодки высадить меня на берег. Перепрыгнул через борт, положил рюкзак на голову и побрел по пояс в воде к храму.

Судьба привела меня в ашрам Амма Амриты — "матери обнимающей", самой обожаемой и обожествляемой святой женщины Индии. Через объятия она передает свое благословение — даршан, всех прощает и всем дарит любовь. Я узнал, что Амма через день возвращается из турне по Австралии, собирается в поездку по Южной Индии, решил, что нашел своего гуру, и записался в группу ее помощников.

Ночной мойщик больших горшков

Амма останавливалась в пяти южноиндийских городах. Везде эта невысокая, смуглая, полная женщина читала проповеди, а потом обнимала всех желающих. За день ее объятий удостаивались десятки тысяч человек. Амму сопровождали ученики, паломники и громадная полевая кухня. В тысячелитровых котлах помощники варили дал — что-то вроде фасоли — и дважды в день бесплатно кормили народ. Я входил в группу "ночных мойщиков горшков". После полуночи в минимуме одежды мы собирались у котлов. Я наматывал на левую руку жесткую кокосовую веревку — эквивалент губки, в правой держал горсть песка. Меня забрасывали в котел, в который наливали воду. Я, по колено в воде, изнутри его драил, а потом котел наклоняли и меня вместе с водой "выплескивали" на землю. К четырем утра мытье горшков завершалось.Самоотверженный труд должен был ускорять наше продвижение по пути духовного совершенствования. Днем, в белых рубашках и белых штанах, помощники, подобно ангелам, сопровождали Амму.

Я удостоился объятия Аммы на третий день. Четверо служителей сноровисто толкнули меня к ней в руки, — она на секунду прижала меня к себе, дала конфетку как вещественный символ благословения, — и мгновенно вернули в толпу. Я ничего не ощутил. И очень расстроился. Мою печаль заметил коллега-мойщик, который много месяцев следовал за Аммой, потому что святая женщина "подарила ему новую жизнь". В старой жизни он был бандитом из Сан-Диего, отбыл в заключении несколько сроков, его торс, сплошь покрытый татуировками, мог служить наглядным пособием по тюремному фольклору. Похоже, что он действительно нуждался в многократном прощении, а еще больше — в материнской любви. Парень испытывал просветление от каждого объятия святой. И сказал мне чистую правду: "Дима, ты чересчур стараешься! Расслабься!" Я попытался расслабиться. И мне это удалось через две недели, в Северной Индии.

...И я перестал стараться

Мечта и обязанность каждого индуса — побывать в четырех священных местах Гималаев: у истоков рек Ганга и Ямуно, в Кедарнате — в храме, посвященном Шиве, и в Бодринате — святилище Вишну. Все они находятся в горах, на высоте 2600—4200 м, и попасть туда можно только в короткие промежутки времени, в начале лета и начале осени, когда нет ни снегов на перевалах, ни муссонных ливней с лавинами. Я вспомнил, что самые лучшие события моей жизни — первая любовь и первая работа — пришли ко мне, когда я не старался, и отпустил себя. У меня полностью исчезло желание держать все под контролем — составлять план, тревожиться из-за маршрута или цены, рассчитывать на просветление и ждать озарений. Я просто шел по горным тропам и любовался природой. И как только я перестал ждать чего-то необычного, оно на меня обрушилось. У меня возникли странные ощущения, никак не связанные с происходящими событиями. Резко менялось эмоциональное состояние — от эйфории до уныния, от радостного подъема до тоски. В один из дней температура подскочила выше сорока градусов, и отказали все системы организма — только сердце еще чуточку билось. Я сутки провел в постели без движения, временам созерцал себя откуда-то сверху и со стороны, и мой вид мне настолько не нравился, что я подумывал больше в себя не возвращаться. Отключился. А наутро встал абсолютно здоровым и босиком отправился в храм.

Мы все воспитаны в духе здорового научного скептицизма. И объясняем перепады самочувствия и настроения дефицитом кислорода и горной болезнью. Но я поднимался в Андах куда выше и ничего похожего там не испытывал. А здесь меня словно швыряло гигантской рукой из одного состояния в другое: "Ты думаешь, что твое настроение зависит от тебя и от каких-то внешних причин? Ты ошибаешься!"

Еду я на родину

После паломничества по Гималаям я впервые почувствовал, что мое путешествие приближается к концу. Был еще Китай. Было возвращение домой местными поездами: Пекин — Улан-Батор — Улан-Удэ — Иркутск и через всю Сибирь — до Москвы и Риги. В купе улан-баторского поезда вместе со мной ехали три монгольские дамы и три стиральные машины. Для меня оставалось место только под потолком. Поскольку я не мотылек, пришлось обратиться за помощью к проводницам. За двадцать долларов мне предоставили отдельное купе — оно есть в любом поезде, даже когда все билеты проданы, — и сколько угодно сладкого чая.

Я возвращался на Родину, как монгольский хан, среди подушек и множества стаканов в посеребренных подстканниках. И думал: "Надо позволить жизни формировать события так, как они должны складываться для тебя. И если ты не будешь на нее давить — она сама приведет тебя к цели".

Путешествовать надо одному. В компании можно смотреть достопримечательности. Но не путешествовать. Когда ты один, то поневоле начинаешь разбираться в себе: "Почему мне сегодня грустно, отчего я обрадовался, чем меня это впечатлило". От самоанализа не отвертеться. Самоанализ дает свободу и осознанность: ты знаешь, когда надо действовать и стараться, а когда — отпускать события, и принимаешь жизнь такой, какая она есть.

За два с половиной года Дмитрий дважды обогнул земной шар, побывал в тридцати пяти странах и в Антарктиде.

Галина Зайцева

Опубликовано в журнале "Лилит", 2011 год