Наверх

Зимние слезы

Зимние слезы
«Дуэль для слабых созданий». Комедия в 2-х действиях по произведениям А.П.Чехова 20 ноября в театре «Дайлес»

 

ЗИМНИЕ СЛЕЗЫ

Елена Стрельцова

Театральная Москва начала нового столетия уже немыслима без антрепризы, рассвет которой пришелся на конец позапрошлого века. Когда-то насильственно прерванная, традиция русского театра теперь сверх активно реализует себя на столичных подмостках. В большинстве своем пока в проявлениях коммерческого свойства, но раз от раза московские театральные сезоны дарят публике образцы подлинной художественности и артистизма.

 

Продюсерский центр «Классический проект»
«Дуэль для слабых созданий»
Комедия в 2-х действиях по произведениям А.П.Чехова
Режиссёр — Владимир Салюк
Продюсер - Михаил Виноградов
 
Народный артист РФ
АРИСТАРХ  ЛИВАНОВ,
Народная артистка РФ
НАТАЛЬЯ  ЕГОРОВА,
Народная артистка РФ 
ЕКАТЕРИНА  ВАСИЛЬЕВА,
Народный артист РФ
ЕВГЕНИЙ  КИНДИНОВ,
Артист  
МИХАИЛ  ВИНОГРАДОВ,

 

Чеховский классический проект собрал только «мхатчиков», одних «мхатчиков», исключительно «мхатчиков». Виноградов сегодня, когда созрела «ус­талость» от Чехова, а призывы к мораторию на Чехова претендуют быть истиной в высшей инстанции, рис­кнул создать и продюсировать спектакль — поворот к традици­онному в Чехове, к почти забытой чеховской деликат­ности. К Чехову без гротесковых кривляний или супер-гиперметафоризации. Без диктатуры игры и тотальной театрализации.

Справедливости ради вспомним, что при рожде­нии современной антрепризы на рубеже 80 - 90-х годов XX века спектакль Леонида Трушкина «Вишне­вый сад» прививкой гротеска «чеховское направле­ние» в русском театре решительно обновил. Напротив, недавний «Вишневый сад» Някрошюса ярко подыто­жил процесс девальвации театра Чехова. Где-то между двумя «Садами» расположилась «Ведьма», специаль­но написанная и поставленная Виталием Безруковым для Сергея Безрукова (продюсер Леонид Роберман, «Арт-партнер. XIX век»). «Хохмо-драма» Безруковых, с песнями Юрия Алябова на стихи отца Романа, бла­гословившего этот проект, включает, кроме рассказа «Ведьма», еще «Канитель» и «Хирургию». Вот и все «чеховское направление» в современной антрепризе.

«Дуэль для слабых созданий» вышла странной ко­медией.

Странность номер один. Ансамбль как принцип создания спектакля.

В антрепризе, часто провоцирующей на разруше­ние ансамбля и ансамблевости (исключения редки), появился спектакль, в котором ансамбль, в силу, если угодно, мхатовской генетики - главное. Артисты, быть может, и хотели бы посолировать. Но только жесткая режиссура не позволяет. Не позволяет именно «мхатовость», внутреннее чувство партнера, а не партнерство. Настрой на «подводное течение» у всех участников Классического проекта. Напомню: Владимир Салюк окончил Школу-Студию и проработал режиссером во МХАТе с 1971 по 1987 год. Михаил Виноградов, про­фессиональный музыкант с консерваторским образо­ванием, работал во МХАТе с 1983 по 2003год, сыграл  многие роли.

Вот имена артистов-мхатовцев, народных артис­тов России.

В «Медведе» роли исполняют:

Попова - Наталья Егорова.

Смирнов - Аристарх Ливанов.

Лука — Евгений Киндинов.

«Рассказ госпожи NN» читает Екатерина Васильева.

Второе действие - «Юбилей».

Обе части первого действия связывает Музыкант - Михаил Виноградов. Спектакль открывается музыкой: строгий артист выходит на сцену с гитарой. Этот «связ­ной» словно обязательное «ля» дает перед началом, чтобы «оркестранты» взяли нужный тон. В «Рассказе» его функции сложнее, нежели только роль «связно­го», человека-камертона.

Парадокс: при звездном составе - незвездный спектакль. Здесь главное лежит в другом измерении, совсем не в том, где звезд делают на фабрике (выраже­ние Петра Фоменко). Артисты, виртуозно ведя зрите­лей сквозь смех в «Медведе», приводят их в пространство тишины — к исповеди Госпожи NN. где нет никако­го смеха, и рассказ звучит в минорной тональности.

Странность номер два - неожиданность компо­зиции.

Кажется, репертуарная логика диктует беспроиг­рышно проверенный вариант: «Медведь» - «Предло­жение» — «Юбилей». Проект мхатовцев репертуарную инерцию рубит резко. В центре - «Рассказ госпожи NN». Невольное покаяние за легкомыслие. Выбор такой кульминации изменяет всю театральную постройку.

Здесь необходимо отступление.

Когда вышеназванная «великолепная тройка» в конце 80-х годов XIX века была написана, вещицы почти сразу сложились в некий чеховский «водевиль­ный канон», стали «любимейшими детьми провин­ции» и столиц. Однако к настоящему водевилю Чехов относился совсем не так, как к этим театральным пер­венцам. И они вовсе не водевили. В письмах, правда, Чехов называл «Медведя» «глупым водевилем», но был глубоко убежден, что «написать хороший воде­виль - труднейшая штука», «написать искренний во­девиль далеко не последнее дело» и т.п. Его, после «Медведя», прочили в водевилисты, а он отвечал: «Я сделаюсь популярным водевилистом? Эка, хватили! Если во всю свою жизнь я с грехом пополам нацарапаю с десяток сценических безделиц, то и на том спасибо. В этот сезон напишу один водевильчик и на том успо­коюсь до лета. Разве это труд? Разве тут страсть?»

Чеховские первенцы - именно одноактные сцен­ки, комедии-шутки. Жанр их, кстати, именно так и обозначен. Написаны они быстро, в расчете на опре­деленных артистов (совсем не водевильного плана), на их амплуа. Чехов, известно, посвятил «Медведя» Николаю Соловцову. Он, в те времена - актер театра Корша, обладал зычным голосом, имел крупную фи­гуру. Амплуа - простак. Действительно - увалень, русский медведь. Принцип выбора на эту роль задер­жался надолго. Михаил Жаров, Смирнов известного фильма, - в том же ряду. От первых исполнителей женской роли, Рыбчинской и Гламы-Мещерской, ос­тался и принцип выбора актрисы. Амплуа - инженю-драматик. Вплоть до Ольги Андровской, Поповой в кино. Чехов после сценического успеха «Медведя» в театре Корша, непрерывного хохота, вызовов и апло­дисментов, тем не менее был очень смущен «не артис­тичной», «без оттенков» игрой Соловцова и Рыбчин­ской. Но все просто: там, где непрерывный хохот, -там и водевиль.

Водевильность, совсем уж потерявшая былую сла­ву, «прилипла» к чеховским сценкам-шуткам и пото­му, вероятно, что, как тогда полагалось, они разыгры­вались после серьезных пьес. «Медведь», например, играли в один вечер с «Завтраком у предводителя» Тургенева и инсценировкой «Дядюшкиного сна» Дос­тоевского.

Та прошлая тяга к сплошной «водевилизации» ре­пертуара едва ли не сродни яростному стремлению современной антрепризы к комедии, понимаемой во­девильно или фарсово. Главное, чтобы был неостано­вимый хохот. Отсюда мутация жанра: «хохмо-драма», «железнодорожная комедия», «комедия-вихрь», «флорентийская комедия» и далее. В стародавние времена смешное давалось «порционно», после серь­езного, знало свое место. Сейчас - смешное вместо серьезного.

«Дуэль для слабых созданий» ломает и грубую смеховую модель, насаждаемую многими антрепризными предприятиями, но и разрушает ложно-чехов­ский «водевильный канон».

Спектакль Владимира Салюка — сценки из частной жизни. Как бесконечно много историй любви, так и сцен таких бесконечно много. В «Медведе» актеры не стараются смешить. Они мягко, лукаво, почти не гре­ша против вкуса, исполняют один эпизод из потока жизни, которая, несмотря ни на что, хороша. Здесь сыграна встреча мужчины и женщины, сыграно пред­ложение, «счастливая дуэль».

Неожиданны актеры в «Медведе». Ливанов в ро­ли Смирнова - деликатен, никак не простак и не ува­лень. Скорее - первый любовник. Явно уставший, правда. Бегал, бегал, вдруг решительно затормозил, да и остановился. Попова Егоровой искренне грус­тит, но женская природа ее жизнестроительна: хочет­ся дома любить и быть любимой. Она - холеная, пышная, красивая барыня, уютная и домашняя. Ни в героях, ни в ситуации встречи мужчины и женщины в «Медведе» нет утрировки, пережима. Ожесточен­ности вызова «стреляться!», «к барьеру!» почти не иг­рается. Выстрелов не будет. Как не будет и спасатель­ной команды во главе с верным Лукою в финале. Доминирует атмосфера удивления… Задает тон удив­ления именно Лука: отчего это барыня дома сидит настолько долго? Вдовушка решимостью «быть убий­цей» сшибает Смирнова с позиции презрения к жен­щинам, только якобы и мечтающим о ловле в свои сети мужчин. Явной, скажем так, нестандартностью Попова для него и притягательна. Он же притягате­лен для Поповой при такой-то внешней деликатнос­ти «внутренней глухотой» (вот — медведь). Никак не понимает, что совсем не обязательно стрелять из пистолетов. Можно «убить» или «воскресить» одним взглядом, одной улыбкой. «Ямочки» — ее верное оружие. Выходит так: шутка с пистолетами помогла взрослым людям перестать валять дурака, притворя­ться, убегать (или прятаться) друг от друга, помогает решиться на перемену участи и соединиться для жиз­ни вместе. Тут через «безделушку», через призму че­ховского комического проглядывает вечное. Мужчи­на - всегда странник, бегун и беглец, поисковик, пу­тешественник, великое непостоянство. Женщина — великое постоянство. Мир держится на женщине, ко­торая ждет дома. У ног такой победительницы заканчивается бег мужчины. Он настраивается на другую волну.

Момент предложения и есть главная дуэль меж­ду мужчиной и женщиной. Событие судьбы. То, что их существование переворачивает. «Дуэли» часто заканчиваются счастливо, но часто - смертельным исходом.

В «Рассказе госпожи NN» Екатерина Васильева сыграла крупным планом, почти в полной статике, «несчастливую дуэль», историю не-встречи, не-предложения. Историю пустоты жизни женщины, которая не стала женой, и пустоты жизни мужчины, который не стал мужем. Это трагедия пустоцветства, вины обоих «дуэлянтов». По психологическому рисунку, перебивам настроения, подъемам и спадам духа, по охвату времени жизни героини (от юности, летней радости - до старости, зимних слез) рассказ для теат­ра - труднейший. В спектакле Салюка впервые обна­руживается и открывается объем сценичности взятого вместо «юмористики» произведения. Быть может, ра­ди трудности задачи Васильева, выбирая театр ей созвучный, решилась на исповедь женщины, напи­санную мужчиной. Чеховым — доктором, аналитиком и художником. Чехов здесь тоже в ансамбле. Тоже «мхатчик».

Из-за небольшого задника с портретом Чехова Екатерина Васильева появляется на сцене. Раздаются аплодисменты. На сцене стол, два стула. Зима. Заж­жен камин. Актриса, пережидая овацию, благодарно, в пол кланяется зрителям. Дань актерскому солирова­нию на антрепризной драматической сцене отдана. После актриса держит паузу. После, и это уже госпо­жа NN с темно-бордовым чеховским томиком в руке, начинает рассказ. Герой рассказа - мужчина, который полюбил её, но не посмел назвать женой. Побоялся. Она — княгиня. Богата. Он - судебный следователь. Беден. Сословная спесь — преграда. И все-таки глав­ное не здесь. Суть дела в том, что надобно в жизни усилие, чтобы понять себя. Поймешь себя, возможно, будет легче понять того, кто рядом. И вот рассказ уже о том - что я прожила зря, я могла быть убита молни­ей, и не убита, меня любят, а я?

«Я жила припеваючи, не желая понять себя, а вре­мя шло и шло!»

И ушло.

Где всё?

Между «я» актрисы и «я» героини почти не остает­ся зазора. Только тёмно-бордовый томик как хрупкая защита собственного «я». Только он - знак игры: я -чтица, это - не про меня.

Про меня. Про тебя. Про нас. Не случайно в зале сгущается тишина. Они, кто только что веселились, те­перь боятся что-то важное пропустить, не расслышать именно про себя. Актерский посыл точен. Почти физи­чески чувствуется, как меняется зритель. Зал начинает дышать иначе. Концертные, эстрадные аплодисменты, рвущие сегодня почти любой спектакль на куски после шутки-реплики-репризы, становятся неуместны. Зри­тели, насмеявшись там, где надо, затихают тогда, ког­да надо. Первый признак власти настоящего театра и настоящей комедийности.

Бесстрашие исповедальности в кульминационной точке спектакля остро дает почувствовать жизнь души, последний ее выдох. Страдание. Перед нами не что иное, как картины лучших мгновений жизни, фильм, проскользнувший перед мысленным взором челове­ка. Страх си­ротства и полого существования актриса делает явс­твенным. Госпоже NN больше незачем и нечем жить.

У Чехова финал странно красив, застыл, сказочен: может — заснула, может — нет. А может - душа ее сверху все видит. Мороз в окно стучится. Ветер воет-поет в каминной трубе.

Вы с предрассудками?

Чеховский финал рассказан.

«Проводив его, я вернулась в кабинет и опять села на ковре перед камином. Красные уголья подерну­лись пеплом и стали потухать. Мороз еще сердитее застучал в окно и ветер запел о чем-то в каминной тру­бе. Вошла горничная и, думая, что я уснула, окликну­ла меня...»

И теперь — финальный аккорд первого действия спектакля. Актриса кладет голову на столик, накрыва­ет широкими летящими серебристо-кружевными ру­кавами, как заснувшая большая птица отгораживается от мира крыльями. Выходит фигура - холм, будто за­несенный снегом.

Это не самоубийство, хотя «впереди ровная пус­тынная даль, а на горизонте темно и страшно». Это -спасение от жизни-пустоты. И княгиня просит проще­ния. Ее исповедальность оказывается последним покаянием.

В «Рассказе» оказывается три героя: Она. Он. И - пустота.

Она когда-то убежала от любви, но и он виновен. Не нагнал, не настоял, не сумел устроить ни ее жизни, ни своей. Его играет Михаил Виноградов, музыкант. Точнее — это бессловесная тень того Петра Сергееви­ча, который когда-то восторженно и с мольбой глядел на нее. Теперь — все ушло.

«Ну, что?»

«Ничего...»

Человек вроде бы рядом - и его нет.

Человек, тень былого, безмолвно кочует из воспо­минания в воспоминание, то сядет, то встанет, то пож­мет руку. И вдруг (артист просто отходит в сторону) - как растворяется. Он исчезает со стула, только княгиня начинает попристальнее всматриваться в лицо гостя. Она оказывается наедине с пустотой. Нехитрый режиссерский ход с пустым стулом набирает «чеховскую тональность», если не забывать, что Виноградов - «тень» еще и музыкант.

Связь «музыки» и «пустоты» - чеховская тема. Че­ловек как звук, мелодия, музыкальный инструмент, рояль, на котором некому играть, и т. д. Важно услы­шать неповторимое звучание человека, настроиться на его лад, расслышать обертоны. Глухота, исчезнове­ние «отношений вслушивания», возможно, — главная причина запоздалых зимних слез женщины у камина. Она когда-то не расслышала музыки Петра Сергееви­ча, сейчас не способен уловить ее ноты печали он.

Странность номер три. Точная, незаметно-профес­сиональная режиссерская работа Владимира Салюка. В «Дуэли» не элементы режиссуры, не иллюзия ре­жиссирования, что для антрепризного театра стано­вится едва ли не законом, держат постановку. Антреп­ризе нужны режиссеры-профессионалы, хотя это те­атр по природе своей актерский. «Дуэль» в этом смысле пример яркий. Тут виден режиссер, которому есть что сказать со сцены, видна цементирующая воля, которая «на выходе» дает художественную целос­тность произведения.

Если«Медведя» и «Рассказ» соединяет человек-камертон, музыкант, то «Медведя» и «Юбилей» — че­ловек-спасатель. Лука и Кузьма Хирин. Евгений Кин­динов в этих ролях органичен и играет, по-существу, верного слугу порядка, слугу дома. Не только частно­го. Дома как мира. В Киндинове, уютно-смешном, согбенном старце красавце естественно соединились все слуги других классических проектов. От пушкин­ского Савельича и гоголевского Осипа до гончаровского Степана при Обломове и вишневосадского Фирса. Добрый домовой Лука в мягких опорках, чес­тный бухгалтер-недотепа Хирин, в валенках корпя­щий над отчетом в присутственном месте, - суть один персонаж, свято исполняющий долг. Пожалуй, это действительно тема прочного порядка - господа при мужиках, мужики при господах. Никаким его кровожадностям и в пьяном виде беганью за женой с ножом поверить невозможно. Однако ж широк, русский че­ловек. И гоняется Хирин - Киндинов с угрозами «Преступление могу совершить!» то за Татьяной Алек­сеевной, женой Шипучина (Н.Егорова), то за слабой «сиротой», госпожой Мерчуткиной (Е.Васильева). «Ду­элянт» он, конечно, смешной. Зал, конечно, хохочет. И правильно. На Киндинова смотреть легко.

После печального «Рассказа...» ставится фарс о том, насколь­ко пошло могут выиграть дуэль беззащитные созда­ния. Понятно: актеры в сравнении с первым актом за­няты в абсолютно противоположных ролях.

Слабость оборачивается и становится убийствен­ной силой, смертельным оружием. Согласимся, здесь уже завязан «Наташин узел» для будущего дома Про­зоровых. Конечно, смешно.  Здесь дуэльное противостояние разыг­рано чисто. Ансамбль и здесь на высоте. Только «Юбилей» - орешек покрепче других чеховских пер­венцев-шуточек. «Юбилейная юмористика» вообще редко удается театру. Из современных актрис коварс­тво «Юбилея» было угадано Любовью Полищук, кото­рая в концертном исполнении сыграла (на сцене Дома Актера) обе женские роли.

     К слову, именно Наталье Егоровой, мхатовской Наташе ефремовских «Трех сестер», «юбилейное превращение» под силу. Но более всего блистательной вышла госпожа Мерчуткина у Ва­сильевой. Внешняя неряшливость есть. Стервозность и хитрость есть.  Найдена тональность оборотничества этого хищного существа, фантастическая его способность мимикрировать, отвоевывать шаг за ша­гом чужое пространство.  прочувствовано главное качество «Анчуткиной» — инстинкт самосохранения. Вот кто прямо на глазах превращается в «шаршавое животное». Фарсовый нажим виден в каждой мелочи. К примеру, выходит актриса на авансцену и, срывая аплодисменты, зрителей оповещает и опове­щает, как-то хулиганствуя; . «Кофей сегодня пила, и без всякого удовольствия».

 «Дуэль для слабых созданий» действительно во мно­гом поворотный для антрепризы спектакль. Главный герой здесь — Антон Павлович Чехов. Настоящие ав­торы, артисты и режиссеры не могут быть отставлены от театра, никогда и никуда не исчезают. Энергия их личности, их отдача всегда будут нужны зрителям. Значит - истинно талантливому театральному делу.

Купить билет в сети Bilešu Serviss