Наверх

Река забвения. Размышления о жизни, смерти и нашем отношении к ним

Река забвения. Размышления о жизни, смерти и нашем отношении к ним
Я не знаю, как это случается у других – или они не задумываются о своей смертности, или мудро принимают ее, как данность. Но то, что мы все умрем, волнует меня больше всего.

Начну издалека: мой папа родился в маленькой деревушке в Латгалии в 1924 году, мама – в селе под Харьковом годом позже. Отец ушел на фронт добровольцем в 1941 году. Сейчас я с сомнением воспринимаю слово «доброволец» по отношению к пареньку из латгальской деревни, выросшему в Латвии, а не в Советском Союзе. Хотя – кто знает? Может, и правда. Никого из его многочисленной семьи нет в живых. Папы ― тоже. Спросить не у кого. Папа потерял ногу под Москвой. В семнадцать лет остаться инвалидом - даже не представляю, что он мог чувствовать и думать. Я никогда не разговаривала с ним об этом. Я не помню своих разговоров с ним вообще. Помню, как он смеялся. Помню протез в углу. Помню, как он пил. Помню его друзей у нас дома и бесшабашное веселье. 

Папа познакомился с мамой после войны, в начале пятидесятых годов. Мама моя была очень красива. Во время войны ее увезли в Германию на работу. Сначала она попала в Чехословакию, в Прагу, где воспитывала настоящего немецкого ребенка в настоящей немецкой семье, а потом, ближе к концу войны, в трудовой лагерь около Равенсбурга. И везде она, по ее рассказам, была окружена поклонниками, в том числе из заключенных того же лагеря - бельгийцев и французов. После войны мама вернулась в Харьков, и скрыла факт своего «пребывания на оккупированной территории», чтобы представители советской власти ее не арестовали. Там они с папой и встретились. Поженились. Уехали в Ригу. Потом родилась я.

Детство - как у всех. Двор. Девочек всего две, я и моя двоюродная сестра, остальные – мальчишки. Игры –мальчишеские, в «ножички», в «казаки – разбойники». Детский сад. Летом – поездки к маминой родне на Азовское или Черное море. Иногда – в Латгалию, в деревню, к папиным родственникам. Школа. Я была очень активным октябренком, пионером и комсомольцем, потому что я верила в идеалы коммунизма по-настоящему. Чего я сейчас не понимаю – так это того, как мирно в моей голове сосуществовали дедушка Ленин, сбор макулатуры и металлолома, первомайские и ноябрьские демонстрации, Кодекс строителя коммунизма – и, поскольку я с детства читала не просто запоем, а, можно сказать, болела книгами, была от них зависима, - целая параллельная, совершенно несоветская жизнь, в которой уживались герои «Декамерона» Бокаччо и « Финансиста» Драйзера, «Индианы» Жорж Санд и пьес Уайльда, невероятного количества фантастики, даже случайно затесавшегося среди них и запрещенного в Советском Союзе «Перевернутого полумесяца» Зигмунда и Ганзелки. Книги были для меня целым миром, казалось, что и герои, и сами авторы – любимый Жюль Верн, например, где-то, совершенно непонятно где и как, существуют. В каким-то ином пространстве. 

В моем мире смерти очень долго не было. Я о ней никогда не думала. То есть я, конечно, видела кладбища, читала в книжках о том, что кто-то трагически погиб. Или просто умер. Когда не стало моего отца, мне было двенадцать лет. Казалось бы, возраст достаточно сознательный – но я не ощутила горечи потери. В моей жизни почти ничего не изменилось. Об этом позаботилась мама. Да, папа исчез, куда-то переместился, возможно - в тот параллельный мир, где существали мои любимые герои Жюль Верна. Я жила легко и беззаботно. Школа, университет, работа, ранний счастливый брак, любящий муж, дети, друзья.

Только в сорок восемь лет, будучи тридцать лет замужем, матерью двоих детей, я столкнулась со смертью по-настоящему. Умерла моя мама. Я почувствовала, что ее больше нет. Нигде. И перенесла это очень тяжело.

Последние два года жизни мамы я проводила с ней почти все время. Она тяжело болела, за нею требовался уход. Я отдавал ей все силы, заболела сама и попала в больницу. Ненадолго, всего на три дня, и мама в это время находилась под присмотром, но, когда я вернулась – уже все было понятно. Через день мамы не стало. Я восприняла ее уход из жизни, как свое личное поражение. Я не смогла. Я плохо ухаживала... Я не знаю, хорошо ли это – когда родители так сильно любят своих детей, что отпускают их, только ценой собственной смерти. 

Часто можно прочитать о том, что люди после того, как сталкиваются со смертью близких, переосмысливают свою жизнь. Начинают отделять зерна от плевел, находить главное… Но со мной такого не было.

Я не знаю, как это случается у других – или они не задумываются о своей смертности, или мудро принимают ее, как данность. А может быть только я оказалась настолько инфантильна и так связана с мамой, что, когда мне пришлось осознать, что моей матери больше нет, и меня самой, значит, тоже скоро не будет, это было для меня очень сильным ударом.

Долгое время делать что-либо для меня не имело смысла. Выражение «жизнь коротка» приобрело для меня буквальное значение. И в ответ на рассказ подруги о том, что ее сын поступил учиться в университет, я думала – для чего? Ведь ему уже тридцать! Ремонт? Зачем? Сколько нам осталось жить в этой квартире?.. У кого-то нет детей – может быть, это и к лучшему, ведь они пришли бы в мир, чтобы всю жизнь к чему-то стремиться, суетиться, увязать в мелочах, думать, будто бы у них впереди долгая счастливая жизнь и на все хватит времени; а потом болеть, покидать этот мир измученными, так и ничего не добившись… Это был очень тяжелый момент для меня, так как я достаточно легкомысленна от природы, всегда была этаким мотыльком, хохотушкой, во всем видела смешное и радостное, а тут как отрезало всю радость.

Конечно, так не могло продолжаться долго. Во-первых, жила я не в вакууме, а была окружена множеством людей – от мужа, детей, родственников до невероятного количества друзей и знакомых, они мня тормошили, и все эти связи невозможно было просто взять и разорвать. Во-вторых, характер брал свое - потихоньку я отвлекалась от своих мыслей, реагировала на какие-то мелочи, начинала смеяться. Прошло время - во многом я стала прежней, радостно общаюсь со всеми. Но я никогда, никогда не думаю о том, что меня ждет впереди. Если я пытаюсь подумать о цели жизни, то снова возвращаюсь к тому же состоянию полной бессмысленности происходящего. Я понимаю – наверное, для меня этот самый смысл и состоит из ежедневных радостей, из общения с близкими и желания сделать что-то хорошее. Понемногу я учусь отделять важное от второстепенного, не тратить время зря на мелочи.

Смерть стоит передо мной и ждет. Я боюсь, что она придет в болезни и страданиях, не только моих. Я хочу уйти быстро и достаточно рано.

Думаю, что люди, искренне верящие во что-то ― счастливее, чем все остальные. Я очень люблю церкви и захожу во все храмы. У меня там появляется особое чувство, ты как будто поднимаешься, очищаешься. И тем не менее полностью я так и не приняла ни одну религию и не крещена.

Когда-то я мечтала создать «Музей нашей жизни». Там были бы собраны старые вещи, которые часто безжалостно выбрасываются , так как хозяева ушли из жизни. Кому-то они не интересны, кому-то негде хранить старый утюг и школьный гербарий, диапроектор и пионерский галстук. Сейчас я возвращаюсь к этой мысли - мне хочется верить в то, что люди не уходят бесследно, что связь поколений существует и свидетельства ушедшей жизни могут быть интересны. Они по-настоящему хороши в маленьких музеях, эти трогательные предметы, которыми пользовались наши бабушки и дедушки, мамы и папы. 

Может быть, когда-то наши дети и внуки посмотрят на эти вещи и вспомнят нас…

Илона Дятловa для Happy Nation